Как скоро за падением Лодовика Сфорца Леонардо оставлял Милан, он ощущал собственную творческую сила. Ему было в пределах пятидесяти, его ум рвался пробраться в отдаленнейшие пределы мироздания. Слова, коие врач Фауст, персонаж драмы Кристофера Марло, заявлял себе самому, имеют все шансы быть определены и к Леонардо: «Сладчайшая специалиста, непосредственно ты выкрала меня!» Ученый в нем начал потеснить художника.

       Выдать Леонардо оценку как ученому невыполнимо: очень немало его бумаг утрачено, а те, что сохранились, в этом массовом волнении, что навряд ли кто–то может проследить по ним эволюцию его идей. Его статьи - в фундаментальных переводах Пауля Рихтера и Эдварда Маккурди - были систематизированы (под словом «теплота», к примеру, приведено в пределах пятидесяти записей), впрочем без обозначения, где его начальное, а где окончательное мнение. Проблема еще более усложняется в связи эклектизма Леонардо. Ведомо, что он легко заимствовал, в нетронутой либо измененной форме, идеи собственных современников. Кроме всего прочего в наших руках довольно слишком мало сохранившихся письменных материалов, коие заявили бы нам, у кого либо из какого источника взяты эти займствования. Впрочем все-таки некоторые выводы возможно устроить. Для начала, вне любого сомнения, Леонардо — титан науки, каким провозгласили его более восхищенные поклонники. Не лишним будет заметить, что, о них: сославшись на 1 строку в его рукописи, 1 прогрессивный автор стал признать, что Леонардо предвосхитил открытия Коперника ориентировочно на пятнадцать лет, а Галилея — наиболее чем на столетие. Впрочем строка «Солнце не перемещается» по-настоящему не представляет, что Леонардо был революционером в науке и отвергал освященные веками представления о геоентризме Вселенной. Похожее заявление было изготовлено еще в III веке Аристархом Самосским, и по всей видимости, что и Леонардо, и Коперник, и Галилей были знакомы с трудами этого легендарного научного работника.

       Относительно исследований Леонардо в сфере конструирования летательных аппаратов, то тут его интеллектуальная храбрость и основательность вне всяческих сомнений, впрочем общая сторона медали на эти исследования такова, что он немало лет подряд шел неверным путем. Он без конца смотрел перемещение и давление воздуха и вывел некоторые основополагающие основы аэродинамики; он исследовал полет и планирование птиц и летучих мышей, как анатом изучал их крылья. Обладая бесплатно видеть далее определенного прецедента, он рисовал приборы, коие обязаны быть использованы при полете: определитель скорости ветра; инклинатор, призванный проявлять авиатору, потерявшему ориентацию в облаках, летит ли он вдоль земле либо под наклоном; прибор, которое, вероятно, считается первым во всем мире парашютом -огромный пирамидальный тент с нетяжелой деревянной рамой. Впрочем в собственных расчетах Леонардо проглядел фундаментальный вопрос: отчего контролируемый человеком орнитоптер, летательный аппарат с машущими крыльями, может подняться с территории, как птица? Все его машины были спроектированы так, что человек обязан был рулить ими с поддержкой силы рук и ног, коие оформляют двадцать 2 процента его совокупного веса (у птиц мускулы, применяемых ими при полете, оформляют ориентировочно пятьдесят процентов их совокупного веса) Если иметь в виду этот обидный промах, принимая во внимание еще и авторитет лично машины, то идея человеческого полета становится непреодолимой, в чем Леонардо, по всей видимости, сумел убедиться на личном опыте. Предположим, что инженерная мысль все же сделает пригодный к полету орнитоптер, впрочем данному аппарату все точно также требуется двигатель либо некой иной информатор знергии. Существуст легенда про то, что в 1505 году (затем его исследования в сфере летательных аппаратов оборвались) Леонардо (или 1 из его молоденьких помощников) устроил попытку взлететь с вершины холма Монте Цецерии около Флоренции, впрочем, вполне вероятно, это не более чем романтичный миф. Как скоро неосуществимость создания контролируемого человеком oрнитоптера была, в конце концов, в недалеком прошлом осознана, сторонники Леонардо все-таки стали показывать на то, что он придумал пропеллер либо геликптер: на его рисунке довольно четко изображен 1 такой устройство. Но в том числе и в этом его приоритет подвергнут сомнению. В первых числах 1960-х годов научные работники обратили внимание на картину анонимного французского мастера XV века и на витраж, имеющий отношение ориентировочно к 152.5 году, на коих Христос-младенец играет юлой. У данной игрушки на ось надето какое-то подобие пропеллера. К оси привязана веревочка: раз ее в значительной степени дернуть, то возможно запустить небольшой «геликоптер» в воздух. Очевидно, эти игрушки были широко распространены в эпоху Леонардо; очень вероятно, что его «изобретение» было всего только модернизированием. Лишь некоторое количество небольших рисунков, находящихся в углу грандиозного листа бумаги, доказывают, что Леонардо все же продвигался к прогрессивной идее полета с поддержкой закрепленного крыла. Он нарисовал древесный лист, зигзагообразно падающий на территорию; вблизи — 4 изображения человека, держащегося за ровную крылоподобную плоскость и спускающегося по воздуху на территорию. Раз бы он развил эту идею, соединив ее со собственными познаниями в области невесомых течений и движущихся сил (а он довольно знал о источниках энергии: его могучему воображению было под мощь создать идею ракеты, продвигающейся при помощи реактивной струи), то он абсолютно имел возможность бы запустить планер с вершины горы.

       Впрочем перечислять промахи Леонардо — все точно также что осуждать Бенджамина Франклина за то, что он не придумал электрическую лампочку. В том числе и раз мыслить, что Леонардо не был титаном, все точно также твердо представляешь, что он был гением и науке, инженерном деле и в механике; дабы лучше расценить это, надлежит даже коротко ознакомиться с уровнем знаний его времени. В средние века, коие предшествовали Возрождению (иногда их именуют «темными»), научный прогресс в Европе шел удивительно медленно. Как скоро Леонардо был замечен на свет, Европа напоминала разрушенный чердак, набитый рухлядью — плодами античного разума, из коих думающий человек обязался подбирать то, что считал стоящим. Едва ли стоит напоминать, что, кроме Тосканелли, Колумба и им похожих, около Леонардо были тыс. людей, коие верили, что территория плоская, что вода в океанах около экватора кипит, что ад присутствует под территорией, а рай — в небесной голубизне и что неисследованные части света населены уродами и чудовищами. Господствовал авторитет Церкви; Церковь же — с благими планами, коими, как ведомо, мостится дорога вовсе не в рай, — была занята только лишь тем, что толковала в дословном, а решительно не в символическом смысле строчки Священного Писания. Леонардо глядел назад, в сторону античных научных работников, идеи коих в его время были блестяще развиты этими выдающимися мыслителями, как архитектор и теоретик умения Леон Баттиста Альберта, математик фра Лука Пачоли, доктор Марк Антонио делла Торре и прочими.

       Дабы даже вкратце поведать о взорах и убеждениях Леонардо, понадобились бы десятки страниц. Однако о некоторых из них стоит упомянуть. Он держался идей Пифагора про то, что территория имеет сферическую форму, что материя состоит из четырех деталей: территории, воздуха, пламени и воды, и что гармония и соотношения ориентируются количествами. От Платона он воспринял тезис про то, что меж человеком и Вселенной присутствует обоюдное родство; этот тезис именуется теорией макрокосма и микрокосма; сообразно ей, Галактика, макрокосм, — это огромный живой организм, а человек, микрокосм, — галактика в миниатюре. В в последнее время собственной жизни Леонардо как будто оглашал некоторые сомнения в положениях данной теории, впрочем до тех пор она раз заводила его в тупик. «Человек был назван старинными небольшой вселенной , и поистине слово это как следует подходит, — писал он, — раз принять к сведению то, что человек состоит из территории, воздуха, воды и пламени, и тело Территории ему подобно. Раз у человека внутри кости для удержания и поддержания плоти, то Галактика имеет камни, коие есть поддержка территории. Раз у человека внутри есть вместилище крови где-то в нетяжелых, коими он дышит и коие растягиваются и сжимаются, то тело Территории имеет океан, коий кроме того поднимается и опускается любые 6 часов сообща с дыханием Вселенной; из названного вместилища крови отходят вены, ветви коих охватывают все тело, — но и океан наполняет тело Территории через неиссякающее число водяных вен».

       Леонардо брал на себя идею Платона о макрокосме и микрокосме, хотя вовсе не желал брать на себя его доктрину о идеях, коей отрицается прямая очевидность смысла. Данной теории держались прогрессивные Леонардо неоплатоники (например, круг Медичи) Они верили, что мир переменчивых и преходящих чувственных вещей предполагает собой только тень мира идей. В следствии этого надлежит созерцать Вселенную, отвлеченную идею, по отношению к коей субъект не более чем мимолетное отражение. Это заявление было напрямик противоположно тому, к чему склоняется в собственных мыслях Леонардо: оно его приводило в ярость. С начала и до конца он оставался художником, погруженным в наблюдении материального мира: очень долго доверчивым к зрению. «Тот, кто утрачивает зрение, утрачивает видение Вселенной и становится смахивает на заживо погребенного, коий авторитет еще перемещается и дышит в собственной могиле, - писал он. — Разве ты не видишь, что глаз охватывает красоту всего мира? Он гражданин астрономии; он подталкивает все умения и может помочь развиваться им.. Он управляет всеми отделами математики и всеми наиболее непогрешимыми науками» Раз бы кто–то заявил Леонардо, что очевидности органов чувств невозможно верить, такой человек привиделся бы ему или дураком, или шарлатаном.